Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Так, дитятко.
— Под планидою Марс?
— Так, так.
— Того ради я дерз языком и имам желание на многие жены?
— Ох, чтой-то ты такое непутевое мелешь! — накинулась на своего вскормленника старая мамка.
А Софья Фоминишна только рукой махнула и взяла у мальчика «Златый бисер», опасаясь дальнейшего чтения.
В это время на пороге показалась постельница княгини…
— Ты чего, Варварушка?
— Тальянский немчин «арихтыхтан» пришел, — отвечала постельница. — Да с ним тот старичок, что Успенский собор каменьем да лесом снабживал… Лазарь Копытов. Пустить их укажешь, матушка?
— Ах, и Елизар… Пусти, пусти!
X. ПОЗДНО!
В терем вошли Фиоравенти и Копытов, по обычаю истово, земно кланяясь. Последний, однако, сначала перекрестился на иконы…
— Мир дому сему и обитающим в нем, — сказал он.
— Buona sera[27], княгиня, — приветствовал и Фиоравенти.
— Здравствуйте, гости дорогие, — ласково сказала Софья Фоминишна. — Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим!..
— Ровно десять годков, матушка княгинюшка, — отвечал старик и, увидев юного княжича, издали перекрестил его: — Да почиет благословение Господа и Спаса нашего над главою отрока сего.
— Да, Елизар, ты же моего сыночка не знаешь, — сказала княгиня. — Бог послал мне его на радость и утеху в тот самый год, как ты удалился от мира. Садитесь, гости дорогие.
Те сели на лавку, покрытую ковром.
— Где же ты пребывал с той поры, как Москву покинул? — спросила старика княгиня. — Може, у святых местов побывал?
— Нету, матушка Софья Фоминишна, не привел Господь, да и года мои древние. Я, аки пес смердящий, в конурочке укрывался от грехов моих, в скитке убогом грехи свои вымаливал. Много, матушка, на веку прожито, много грехов содеяно, а особливо в те поры, как я гостем гостевал во всей земле, сколько, може, народу изобидел корысти ради, сколь много, може, душ хрестьянских на меня у престола Господня плакались, и коликое множество, чаю сирот и вдовиц убогих, неведаючи, разорил… Через слезы людския, чаю злато ручьями лилось в сундуки мои да в меха кожаны…
В то время, когда старик говорил с княгиней, Аристотель Фиоравенти подсел к маленькому княжичу, который показывал ему свои игрушки и книги.
— По этой книжке я цифири учусь… единожды один — один, единожды два — два.
— А кто тебя цифири учит?
— Протопоп Силантий… он же по «крюкам» пению учит[28], четью-петью церковному.
— А мама не учит тебя по-тальянски?
— Малость учит так, без уроков, без книжки, а словесами токмо, дабы я всех любил чистым сердцем… А кто сей старик, что с мамой говорит?
— Он был первостатейным гостем, зело богат был и много помог своими богатствами построению Успенскаго собора.
— Какая у нево длинная борода!.. А знаешь, отчево борода растет и… ногти? — вдруг спросил княжич.
— Не знаю.
— А вот отчего… Я тебе прочту из «Златаго бисера»… — И, пользуясь тем, что мать занята была разговором со стариком, он снова отыскал любимую книгу… — Вот, смотри, — развернул он «Златый бисер» на 60-й главе… — «Ученик: Откуда растут власы?
Учитель: От брадавки, яже от стомаха идет, того ради, которой человек студеного прирождения, у того власы растут вельми долги…» А что есть… студеное прирождение? — спросил юный физиолог, поставленный в тупик непонятными словами.
— Не ведаю. Може, кто не горяч кровию.
— Значит, сей старик не горяч кровию. А я горяч?
— И сего не ведаю.
— А вот и ногти… «Ученик: Откуда растут ногти?
Учитель: От брадавки, яже идет от сердца, того ради старейшины людьски носят на перстех златые перстни, понеже мудрости наследие от сердца есть…» А вот дале сия книга говорит, отчего оный старик сед…
— О, per Вассо![29] — невольно улыбнулся Фиоравенти, развлекаемый болтовней ребенка. — Сия книга, вижу, вельми премудра.
— Да, вот… «Яко младенцы родими, — снова читал юный ученый, — беловласы или русы и черны и чермнии, тако и в совершенном возрасте, и донележе пребывают в силе и в крепости, тогда имеют кровь горячую и власы неизменны, яже на вся дни юностные донележе имать крепость. Егда же начнет человек старетися и крепость и сила его малитися, и теплота утробная уступати, тогда со студени начнет седети. Егда же стар имать быти, тогда едва и теплыми кожанами ризами согретися имать»…
— Уж таки-то чудеса! — набожно вздыхала мамка, не спуская умиленных глаз со своего вскормленника. — И как Господь умудрил дитя малое, ума не приложу! Все-то он знает.
— «Писание глаголет, — читал далее княжич, — человек блюдом от Бога, и кийждо, имать ангела своего хранителя, пасуще и храните его, и егда приидет человек к концу, тогда святой ангели поймут душу его и не оставят, дондеже поставлена будет в вечной радости повелением Божим. Аще ли который человек умрет во гресех, тое душу поймут злии бесове и сведут в преисподний ад, и тамо будет во веки веков».
— О Господи! Спаси и помилуй, — шептала матушка.
— А был один человек, который сходил в ад и возвратился из аду здоров и невредим, — сказал Фиоравенти.
— Кто сей человек? — с любопытством спросил княжич.
— Наш поэт, стихотворец Данте.
— Ах, Данте… Мама таково любит его!.. Так он был в аду и возвратился оттуду?
— Как же! Или княгиня тебе не рассказывала про него?
— Говаривала не однова, а что он был в аду, про то не сказывала.
Между тем Софья Фоминишна так была заинтересована разговором со старцем Елизаром, что и забыла спросить о цели его появления в Москве после десяти лет отсутствия.
— Пришел я к тебе, матушка княгиня, с горьким челобитьем, сказал старик, вставая с лавки, — буди заступницей пред государем великим князем, твоим супругом, за родной град мой Хлынов. Обнесли ево изветом злым, сказывают, быт-то наш Хлынов не по правде добил челом великому князю, и то — злое поклепство! Хлынов, отчина ево, великаго князя, служит своему государю без грубства и без порухи. Государыня княгиня! Смилуйся, пожалуй!
— Ах, Господи! — сокрушенно покачала головой княгиня Софья. Рада бы я помочь твоему горю, всей душой рада бы, да только ты, Елизарушка, не вовремя просишь, опоздал.
— Как опоздал, матушка?.. На милость Господа и великаго князя сроки не положены. И из аду Господь вызволяет душу покаянную. И государь великий князь в своем праве миловать виноватаго, покель голова его не скатилась с плахи.
— В том-то и горюшко мое, старче Божий, что теперь уж и сам государь помиловать не волен, не ево теперь на то воля, — со слезами на глазах говорила растроганная княгиня.
— Почто не волен, почто!
